Ошибки молодости: как белорусский политзаключённый попал на "СВО" и смог сбежать

Официально Антон числится пропавшим без вести. В извещении, которое получила его сестра, написано, что "рядовой войсковой части 52033 Лысов Антон Сергеевич пропал без вести при выполнении задач специальной военной операции в населенном пункте Волчанск Чугуевского района Харьковской области".

В действительности Антон — дезертир. С журналисткой "Новой газеты. Европа" Ириной Халип он говорит из Еревана. Говорит медленно, иногда не без труда подбирая слова, — три контузии всё-таки сказываются. Он не знает, что с ним будет завтра. Будущее туманно, горизонт планирования отсутствует, но он счастлив, что смог сбежать. Тем более что путь к свободе был куда дольше, чем война, — с сентября 2021 года, а по сюжету, наверное, единственный в своем роде — от белорусского политзаключенного до российского дезертира.

"За поджог генеральской машины мне пообещали 2000 долларов"

Впервые об Антоне Лысове заговорили в октябре 2021 года. С весны и до осени белорусский режим вел тотальную зачистку, и количество политзаключенных увеличивалось каждый день. Дело Лысова стало очень громким: молодой человек поджег автомобиль председателя комитета судебных экспертиз Беларуси, генерал-майора юстиции Алексея Волкова. Его задержали 1 октября 2021 года и обвинили в терроризме. По тому же делу арестовали гражданина Беларуси Захара Таразевича.

Кстати, Алексей Волков возглавил комитет судебных экспертиз только в октябре 2020 года, после пика белорусских протестов. А до того он был первым заместителем председателя Следственного комитета Беларуси и курировал уголовное дело против Сергея Тихановского и Николая Статкевича. Так что многие думали, будто поджог машины — это осознанная месть Волкову за участие в репрессиях. Белорусские правозащитные организации 12 ноября 2022 года, после приговора, признали Антона Лысова политзаключенным. Свою роль сыграли и личность потерпевшего, и закрытое судебное заседание в отсутствие процессуальных оснований, и нарушение права на справедливое судебное разбирательство. Но мотивы Антона оказались иными.

— Я тогда был совсем юным — 22 года, — говорит Антон. — Искал подработку. Предложение сжечь машину получил в даркнете. За поджог мне предложили две тысячи долларов. Это уже потом, посидев в белорусских тюрьмах и познакомившись с другими политзаключенными, я начал многое понимать и выработал собственную политическую позицию. А тогда мне было всё равно, просто нужны были деньги. У меня из родственников — бабушка, которой сейчас 85, а тогда было 80, и сестренка 15-летняя. Я согласился и поехал.

В столицу Беларуси Антон отправился из Чебоксар, где жил. Снял квартиру и несколько дней подряд ездил на разведку в поселок Зацень под Минском, где живут многие белорусские чиновники. Точный адрес он получил от того самого инкогнито в даркнете. Больших проблем с исполнением заказа он не видел. И даже один раз совершил попытку поджога, но неудачную: всю неделю лил дождь, и машина не загорелась. Зато следующим утром владелец автомобиля увидел пятно бензина на асфальте, и с того дня у его дома дежурила охрана.

— После той неудачной попытки Волков начал загонять машину во двор, а охрана находилась снаружи. Дом был обнесен забором, но в одном месте куска забора не было — обычная рабица, которую я в ночь на 1 октября благополучно разрезал и проник на территорию. Охранники находились с другой стороны дома. Я облил машину бензином и поджег. Потом быстро сел на велосипед и уехал в темноту. Меня никто не видел.

С момента поджога до задержания прошло 11 часов. Антон думал, что раз его не заметили прямо на месте — значит, всё сделал "чисто", и можно теперь не спешить. Если бы знал, говорит он, то не поехал бы в съемную квартиру спать — за 11 часов успел бы не только добраться до России, но и вылететь в Грузию, как и планировал. Но в квартиру вошли в четыре часа дня 1 октября. Дальше — СИЗО, суд, приговор.

Второй обвиняемый по делу о поджоге — 19-летний Захар Таразевич. С Антоном они никогда не были знакомы. Захар точно так же искал в даркнете возможность заработать. И в ночь поджога нашел-таки "подработку": все тот же неизвестный заказчик предложил ему поехать в Зацень и сфотографировать сгоревшую машину. Захар поехал, там его и "приняли". Вокруг дома суетились силовики, и у каждого проходящего мимо проверяли документы и телефоны. Впрочем, единственным прохожим оказался Захар. В его телефоне нашли всю переписку с заказчиком. Он так и не понял, что там вообще произошло, — подробностей ему никто не говорил.

Попытка сфотографировать сгоревший автомобиль для Захара Таразевича закончилась приговором в семь с половиной лет усиленного режима. Антона Лысова приговорили к десяти. И это еще можно считать везением: он признал вину, дал показания, и "терроризм" переквалифицировали на статью 218 УК Беларуси ("умышленное уничтожение и повреждение чужого имущества, совершенные общеопасным способом, организованной группой, повлекшее причинение вреда в особо крупном размере"). 

— После задержания, когда меня доставили в ГУБОПиК, туда приехал министр внутренних дел Беларуси Кубраков. Давил на болевые точки, потом всадил меня головой в стену и сказал, что если я не буду говорить, то меня пустят по кругу. Я дал признательные показания, вину не отрицал. Был сразу внесен в список экстремистов и в колонии сразу получил желтую бирку. Начальникам было всё равно, почему я это сделал: спалил машину генерала — значит, классовый враг. У меня была в Москве девчонка, я любил ее. Так вот, два года она мне писала, и я ей писал, но ни одного письма не получил. Она тоже. То есть они просто не пропускали наши письма.

"Попытаешься бежать — застрелим на месте"

В марте 2023 года Антон написал заявление об экстрадиции в Россию, и его, на удивление, удовлетворили. Обычно политзаключенных россиян из Беларуси не отправляют на родину. Но тут, вероятно, само уголовное дело и мотивы сыграли свою роль: не протестующий, не из оппозиционеров, просто решил денег заработать таким вот образом, так что, по большому счету, интереса для белорусских властей в качестве "перевоспитываемого" не представляет. И 7 декабря 2023 года Антона Лысова экстрадировали в Россию. Российский суд изменил приговор: вместо десяти лет — семь с половиной. Отбывать наказание Антона привезли в Чебоксары. Правда, перед экстрадицией успели внести в личное дело, помимо экстремизма, "склонен к побегу".

— Я для себя сразу решил, что если мне откажут в экстрадиции — буду пытаться бежать, — говорит Антон. — Думал, пусть лучше пристрелят, чем сидеть десять лет. И на двойном тетрадном листе нарисовал подробный план колонии. Разумеется, при последнем шмоне, когда меня уже вывозили из колонии, его нашли. Начальник режимного отдела увидел и говорит: "Да, твое счастье, что тебя в Россию увозят, иначе мы бы тебя сразу на полгода в БУР закрыли (БУР — барак усиленного режима. — ред.). Но склонность к побегу записать успели. Так что в чебоксарскую колонию я прибыл со всеми "регалиями" — экстремист, склонный к побегу.

Потом Антона начали возить в Новгород: полторы тысячи километров в одну сторону, и так несколько раз. 

— Я когда-то давно был в Новгородской области в небольшом городе — красивый город, красивая природа. Это всё, что я помню. Но, оказывается, в тот день в городе был поджог машины. А тут готовый поджигатель, по такому же белорусскому делу сидит. У местных следаков сроки давности выходили, им нужно было на кого-то этот давний "глухарь" повесить. И меня возили туда-сюда, прессовали. Чтоб вы понимали, туда в вагонзаке ехать из Чебоксар — три недели. А в это время я еще узнал, что девушка моя вышла замуж. В общем, меня это всё морально раздавило. Я сломался. Признал вину и написал заявление с просьбой отправить меня на "СВО". Меня вызвали, я что-то подписал, и через несколько дней, 6 мая 2025 года, всех желающих прямо из новгородского СИЗО увезли.

Из новгородской тюрьмы Антона и других арестантов привезли в военкомат, где дали бумаги на подпись и вручили банковские карточки. Оттуда — в Воронеж. Сразу предупредили: если кто задумает сбежать — стрельба на поражение, никаких предупредительных. В Воронеже новобранцы провели месяц. Это называлось боевой подготовкой, но, по словам Антона, в действительности их ничему не учили: вывозили на полигон, где солдаты были предоставлены сами себе, потом увозили. А через месяц привезли в "ЛНР" — в пункт временной дислокации (ПВД).

— У меня в деле была пометка, что я склонен к побегу, — рассказывает Антон. — И меня сразу перед всем строем предупредили: "Лысов, попытаешься бежать — застрелим на месте" ПВД был большой — человек 500, около 30 блиндажей в лесу, несколько рот. Все бывшие заключенные были в роте В. Сейчас в живых осталось человек пять. Это 82-й мотострелковый полк. Оттуда нас отправили в Белгородскую область, в Шебекино. Там тоже есть ПВД, только маленький, — туда привозят непосредственно перед заходом в Украину. Там уже выдали оружие и гранаты. Только практически никто ими не успевает воспользоваться: или дроны убивают, или минометы, или просто расстреливают. Я взял белорусский позывной — "Волат"

"Я 200, я 200!"

Антона Лысова и его сослуживца в конце мая 2025 года отправили в Волчанск (печально известный город в Чугуевском районе Харьковской области, от которого чуть больше пяти километров до границы с Россией; место интенсивных боевых действий). О том, чтобы сбежать, не было речи. Тем более что с ними через лес шли два проводника, которые одновременно выполняли роль конвоиров. На каждой позиции, до которой они доходили, проводники менялись, и солдат передавали из рук в руки. Антон вспоминает, что вокруг стоял сильный запах разлагающихся трупов — тела никто и не думал вывозить. На четвертой по счету позиции собрались десять человек, и прозвучал приказ: идти и закрепиться на агрегатном заводе. Последний уже несколько раз к тому времени переходил из рук в руки. Когда в Волчанск пришел Антон, завод как раз отбили россияне.

— Нам сказали, что надо туда перебраться, а это метров двести, — говорит Антон. — А там нет такого, что половина города в руках одного войска, вторая половина в руках другого. Там всё хаотично разбросано, повсюду стрельба и дроны. С нами еще два лейтенанта были. Мы побежали. По нам начали стрелять со всех сторон. И мы побежали обратно. Города там уже нет — россияне сровняли его с землей. И наша позиция была в руинах коттеджа. Там двери нет, чтобы открыл, зашел и закрыл, — там прыгаешь в подвал, а сверху чем-то вроде самодельного люка закрываешь, чтобы дрон не залетел. И только мы начали запрыгивать обратно, сработали АГС (автоматические гранатометные системы. — ред.), китайцу, который с нами был, ноги оторвало, лейтенант погиб, мне осколки в ногу и в трицепс попали, причем в ногу под коленом, сухожилие задето. Я помощь себе оказал, жгуты наложил, но хромал. И мне, раненому и хромому, говорят: "Завтра ты, Волат, пойдешь один".

Куда — на этот вопрос командиры ему не ответили. Ты, мол, иди и слушай рацию, а мы тебя дроном сопровождать и направлять будем. В четыре утра Антон вышел и наконец получил приказ: зайти в погреб разрушенного дома и там окопаться. Начал копать в углу погреба. В этот момент дрон сбросил гранату. Осколками пробило щеку, выбило несколько зубов, на лице — рваные раны, кровь хлещет. От количества льющейся крови Антон не понял, куда ранен, и стал кричать в рацию: "Я 200, я 200!" Потом сообразил, что руки-ноги целы, а пострадало только лицо, и продолжил копать. Летали дроны, били минометы, а потом в какой-то момент в погреб залетел дрон на оптоволокне. Антон зажал уши и открыл рот в ожидании взрыва. Десять секунд — и черный экран перед глазами.

— Я ничего не слышал, не видел и не понимал, — говорит Антон. — Меня выключило полностью. Потом услышал жуткий хрип, как будто рядом душат кого-то. Оказывается, это я так дышал. Я не знаю, сколько пролежал без сознания, — мне кажется, несколько дней. Погреб был разрушен, я лежал под кирпичами. Постепенно начал шевелить руками, ногами. Дроны надо мной уже не летали: вероятно, все подумали, что я мертв. Я и сам подумал: мне не выбраться из этой лисьей норы, так лучше перерезать себе горло, чтобы не умирать в мучениях. Но ножа у меня тоже не было.

У Антона не было не только ножа: еды, воды, рации тоже не было. Руками он выкопал ямку в земле, и спустя какое-то время там стала собираться грязная вода. Точно так же, руками, постепенно разгребал кирпичи вокруг. Но в основном лежал, время от времени впадая в забытье. От голода начались галлюцинации: ему казалось, что туда, в подвал, спускаются люди и приносят сгущенку. Он подносит банку сгущенки ко рту, и она исчезает.

А потом дают воду, и она тоже исчезает. Самую отчетливую галлюцинацию Антон хорошо помнит: ему привиделись два человека, которые пришли в погреб и предложили: давай мы тебя за два миллиона рублей эвакуируем. Антон в забытьи успел подумать, что денег у него нет, но согласился. А потом два дня, выныривая из бессознательного состояния, ждал спасителей. И удивлялся, почему они до сих пор не пришли. В таком состоянии в том погребе он провел много дней.

— Приходя в сознание, я продолжал копать в надежде откопать что-нибудь нужное для сохранения жизни. И однажды откопал рации. У меня с собой их было две. В одной к тому времени уже села батарейка, в другой оставалось чуть-чуть заряда. Я каждый день включал ее буквально на минуту и выходил на связь. Но меня никто не слышал. Военные же меняют волны периодически, чтобы не прослушивали, и та волна уже была пустая. В конце концов я почувствовал, что теперь уже точно всё. У меня не оставалось сил. Я к тому времени потихоньку откопался из завалов, но что делать дальше? Выйти? А куда, если кругом стрельба? И в тот день, когда я решил, что выхожу на связь в последний раз, меня случайно услышал связист, который как раз в это время менял волны. Он сказал: "Хорошо, мы отправляем дрон, иди за ним, он тебя выведет".

После трех недель голода и забытья, раненый и хромой, Антон шел через лес за дроном. Вспоминает, что иногда падал и терял сознание, иногда полз. Но расстояние в семь километров преодолел (рассказ про то, что происходило с ним в том лесу во время боевых действий, невозможно независимо подтвердить. — ред.). Правда, ходить уже не мог — в белгородскую больницу его везли лежачим и по больнице первые дни возили на каталке. Вода, которой теперь было вдоволь, проливалась сквозь пробитую щеку. Антон решил бежать и начал просить отправить его в московский госпиталь, где ему смогут сделать пластическую операцию, а сам в это время думал: оттуда удрать будет легко. В конце концов главврач сказал: "Лысов, ты вынес мне мозг, завтра я тебя выписываю". И выписал. На следующий день за Антоном приехали и забрали в часть — прямо с костылями.

"На территории части выкопали семь трупов"

— Я был в то время просто калека, — говорит Антон. — Месяц в части просто на посту стоял, по хозяйству помогал. В это время у нас командир штаба, подполковник, себя гранатой подорвал. Его позывной был Студент. Оставил записку. Начались очень серьезные проверки. И на территории части выкопали семь трупов. То есть расстреливали прямо в части за отказ выполнять какой-то приказ. Причем их потом только спустя несколько месяцев объявляли пропавшими без вести. А до того просто забирали карточки и каждый месяц спокойно снимали с них поступления. Весь командный состав посадили, им пожизненное грозит. Я с ними потом пересекался в военной полиции, когда меня задержали.

А задержали Антона при попытке бежать. После тех проверок большинство контрактников быстро отправили на фронт, в лес под Волчанском. Антон только неделю как начал ходить без костылей, но это никого не волновало. В лесу он месяц занимался мелкими хозяйственными делами и рыл блиндажи. А потом командиры объявили, что завтра отправляют его снова на фронт, в самое пекло. Он решил, что сейчас самое время бежать. Точнее, идти. И пошел в сторону России, пока не вышел из леса и не оказался лицом к лицу с военной полицией. "Вэпэшник" спросил: "Ты, что ли, Волат? Ну пойдем". Антон ответил: "Пойдем, только давайте, чтобы всё по закону".

Его отвезли в военную полицию и посадили в камеру. Там он и встретился со своими бывшими командирами из части 52033. Он был искренне рад тому, что оказался там именно сейчас, а не месяцем раньше: тогда, до самоубийства подполковника, проверок и обнаружения трупов, его бы просто расстреляли. А сейчас в части боятся резких движений и по крайней мере не убивают контрактников просто так.

Через два дня за ним приехал майор из части и увез его в Шебекино. А еще через три поступил приказ возвращаться на фронт. И тогда Антон отказался его выполнять. После ЧП в части постоянно дежурили "вэпэшники". Антон понимал, что его не расстреляют.

— "Вэпэшник", который был в части, говорит мне: "Ты отказываешься ехать на фронт? Тогда едешь в тюрьму". В тюрьме я провел ночь, а утром мне сказали: "Ты же понимаешь, что мы тебя всё равно вывезем. Скотчем к грузовику примотаем, и когда прилетит дрон, мы все разбежимся, а ты останешься и погибнешь". Я отвечал, что мне уже всё равно. В итоге меня хоть и не примотали к грузовику, но бросили в кузов с обмотанными скотчем руками. И привезли в тот же волчанский лес. Само собой, там меня встретили "с распростертыми объятиями". Привязали к дереву, где я простоял с утра до вечера, а вокруг летали дроны. Они, вероятно, этого и добивались: чтобы меня убило дроном. А вечером сказали: ты должен искупить вину, завтра идешь на задание. 

Антону вместе с двумя другими солдатами приказали перейти реку Северский Донец и протянуть через нее веревку, чтобы по ней штурмовикам могли передавать провизию.

— Я этим 19-летним пацанам говорю: вы понимаете, что нас убьют дроны сразу же, мы не перейдем эту реку? Они отвечают: а что делать, выбора нет. Я понимаю, что сваливать нужно сейчас, потом уже некому будет. Ребята согласились. И мы пошли будто бы на задание, а сами обходными путями в обратном направлении. Это было 3 сентября прошлого года. По дороге нас нагнала машина с "ахматовцами". Я попросил подвезти до границы — мол, мы операторы беспилотников, на позицию возвращаемся. Никто ничего и не спросил — им до нас дела не было, подвезли. От границы схватили такси до ближайшего населенного пункта. Оттуда — до Белгорода. И там разъехались в целях безопасности в разные стороны. Спасибо таксистам, которые возили обходными путями, чтобы не нарваться на пост военной полиции.

В ближайшем населенном пункте Антон купил гражданскую одежду, сжег форму, выбросил жетон и добрался до Чебоксар. К родственникам даже не совался — спрятали друзья, через них и связывался с сестрой и бабушкой. Он запутывал следы, но оказалось, что его никто не ищет: спустя некоторое время сестра Антона получила извещение из военкомата о том, что ее брат пропал без вести 3 сентября (имеется в распоряжении редакции). В это время он уже был в Чебоксарах и ждал инструкций от "Идите лесом".

Оказалось, что система имеет гигантские дыры: первые полгода после отправки извещения о том, что человек пропал без вести "при выполнении боевых задач", информация остается внутренней и из военкомата ни в какие гражданские структуры не поступает. Спустя шесть месяцев по заявлению родственников суд признаёт человека безвестно отсутствующим, и вот тогда об этом уведомляются миграционная служба и прочие госорганы. И Антон Лысов, будучи официально пропавшим без вести, спокойно пошел в миграционную службу и заявил об утере паспорта. Получил новый и в тот же день вылетел в Ереван: паспортистка предупредила, что о выдаче паспортов они уведомляют военкомат, так что времени не оставалось. К слову, выезд прошел без всяких проблем на границе. Выходит, с момента подписания контракта Антон Лысов был де-юре свободным человеком: ни тюрьмы, ни запрета на выезд.

— Когда я подписывал контракт, я думал, что я самый умный и сейчас всех перехитрю и просто сбегу. В итоге мне это и удалось, но какой ценой? Если бы я заранее знал цену свободы, предпочел бы досидеть срок, — говорит Антон.