История жизни солдата вермахта, который в 40-х восстанавливал Витебск

Курт Вавжиняк попал в плен под Витебском в 1944 году. Комендант вызвал его к себе и сказал, что Курт, профессиональный слесарь, будет восстанавливать город.

Бригада Курта Вавжиняка восстановила многие дома в Витебске. Вероятно, они реконструировали и дом художника Марка Шагала, который в будущем станет музеем. Правда, сам Курт не знал об этом наверняка.

В годы, когда он был в Витебске, немецкий военнопленный не знал даже о существовании художника по имени Марк Шагал. Лишь много лет спустя, уже вернувшись в Германию, он впервые услышал о нём и увидел его картины.

“Мне бы очень хотелось думать, что я помогал восстанавливать и дом Марка Шагала”, — говорил он впоследствии в беседе со своим другом Куртом Вальтером.

Историк, специалист по работе с памятью Курт Вальтер записал историю Курта Вавжиняка в начале 90-х. С его разрешения Еврорадио публикует эти воспоминания.

Начнём с конца

Осенью 1944 года комендант лагеря военнопленных в Витебске вызывает к себе немецкого пленного:

— Ты мне бросился в глаза!

— Почему именно я?

— Ты не только хороший работник. Ты умеешь организовать товарищей, а ещё, если что-нибудь упадёт на землю, ты наклоняешься и поднимаешь это. Такое встречается нечасто. Скажи, ты был нацистом? Расскажи мне о своей жизни.

— Меня зовут Курт Вавжиняк, я родом из Майдериха, точнее из Нижнего Майдериха. Этот район расположен между реками Рур и Эмшер, которые неподалёку впадают в Рейн.

Во время наводнений мы превращались в настоящую “нацию лодочников”. Затопленные улицы мы пересекали на плотах из брёвен, досок или даже снятых с петель дверей.

Тогда становилось понятно, почему входные двери домов располагались так высоко и к ним вели несколько ступеней. Даже у подвалов были очень высокие окна и люки, чтобы картофель оставался сухим.

По Руру регулярно ходили суда, главным образом перевозившие уголь. Однако после строительства металлургического завода, сталелитейного предприятия и шахты примерно в 1850 году наш посёлок постепенно отвернулся от воды и переориентировался на сушу. Впрочем, одно исключение оставалось — порт и судостроение. Вместо деревянных судов, которые раньше строили вручную, теперь на верфях промышленным способом производили стальные корабли. В портовых бассейнах A, B и C разместились судостроительные предприятия.

Как же я радовался, что наконец начал зарабатывать! В 1936 году практикант получал 14 пфеннигов в час. Конечно, к концу недели набиралось совсем немного денег. Но я был счастлив. У меня появилась работа и дело.

Рабочий день длился с половины восьмого утра до половины пятого вечера, а по субботам — до половины первого дня.

Наш мастер подробно знакомил нас со всеми подразделениями верфи. Он умел замечать способности учеников и понимать, что их интересует. Меня привлекало судостроение, поэтому я постепенно прошёл через все отделы.

Особенно меня заинтересовала сварка. И мне повезло. Мой наставник был настоящим мастером своего дела и умел спокойно всё объяснить. Стоило ему отлучиться, как я тут же хватался за сварочный аппарат и принимался варить трубы или что-нибудь ещё. Каждую свободную минуту я посвящал этому.

Экзамен я сдавал при Германском Ллойде — это что-то вроде технического надзора за судами. Также при Veritas — английской страховой организации. На верфь приходило много судов из Норвегии, Швеции и Дании, и они были застрахованы именно там.

Заклёпкі

Когда мне было пятнадцать лет, на верфи работало от пятнадцати до двадцати бригад клепальщиков.

Можете представить себе, какой стоял грохот внутри судовых корпусов. Металл бился о металл, всё вокруг гудело и звенело. На складе выдавали невероятное количество ваты для ушей. Многие рабочие со временем почти оглохли.

Одна бригада состояла из четырёх человек: клепальщика, подручного с упором, нагревальщика заклёпок и вставщика.

Представьте, что на судне меняют лист обшивки. Клепальщик работает снаружи, а подручный находится внутри корпуса. Вставщик подаёт раскалённую заклёпку в следующее отверстие, а подручный удерживает тяжёлую опору с внутренней стороны.

Нагревальщик должен внимательно следить за тем, чтобы заклёпки всегда были раскалены до нужной температуры. Они не должны быть ни пережжёнными, ни недостаточно горячими — металл должен буквально искриться.

Для этого использовалась маленькая переносная кузница, которую можно было тащить за собой по кораблю. К ней был прикреплён вентилятор с ножным приводом. Нужно было не переставая, работая ногами, качать воздух.

На углях лежала металлическая пластина с шестнадцатью заклёпками. Длинными клещами нагревальщик хватал одну из середины, раскалённую докрасна, и бросал её рабочим. На её место сразу помещалась холодная. По краям всегда лежали длинные заклёпки для рёбер обшивки.

Нагревальщик должен был быть очень внимательным. Если он путал заклёпки, ему доставалось от клепальщика и его напарника.

А вставщик выполнял лишь одну задачу — вовремя вставлял заклёпки в отверстия.

Иногда мне, ещё совсем молодому, приходилось подменять рабочих. Тогда я был и вставщиком, и нагревальщиком. Но сварка вошла мне в кровь. Я никогда об этом не жалел. Она принесла мне много хорошего и впоследствии не раз помогала в жизни.

Отрезать носы

В 1939 году я окончил обучение. Мне исполнилось восемнадцать лет.

Я должен был отправиться на трудовую службу Рейха. Но наша верфь получила армейские заказы на переоборудование судов для похода против Англии. Поэтому я избежал отправки в трудовую службу: вся верфь была мобилизована для выполнения этих работ.

Никого не отправляли ни в трудовую службу, ни в армию.

Мы занимались тем, что “отрезали головы” кораблям. Круглосуточно у судов срезали носовые части.

Все суда были реквизированы: бельгийские, голландские, французские и немецкие. Их экипажи, в основном владельцев судов, просто выгоняли на берег.

Я видел всё это собственными глазами.

На нашу верфь, возле большого крана, подъезжали два-три грузовика. Людей снимали с кораблей и увозили. Куда? Не знаю. Их просто изгоняли с собственных судов.

Это было в сентябре 1939 года.

Теперь нашей задачей было: срезать носовую часть судна, перестроить рубку, прорезать переборки посередине корпуса, укрепить основание цементом, установить стальные балки. Всё это разрабатывали инженеры и техники.

Зачем?

Они собирались вторгнуться в Англию. Небольшие речные суда не могли самостоятельно пересечь Ла-Манш с тяжёлыми танками на борту — они бы просто развалились. Поэтому и проводилась такая переделка.

Были и суда без собственных двигателей. Для них мы сваривали сверху мощные балки и устанавливали авиационные моторы.

Однажды такое судно испытывали в бассейне порта A. Оно промчалось до выхода из гавани возле завода “Клёкнер” с невероятной скоростью. Авиационный пропеллер вращался в воздухе, а в воде не было ни гребного вала, ни винта.

Только наша верфь переоборудовала около ста пятидесяти судов. Ещё работали верфи Рурорта, Вальзума и “Тритон”.

Все эти суда отправили во французский Гавр, где собирали силы для вторжения.

Но англичане и американцы узнали об этом. Однажды ночью они устроили массированную бомбардировку и уничтожили всё до основания.

Весь наш труд оказался напрасным.

Как только эта работа завершилась, я получил повестку в вермахт.

Это было в 1941 году.

Меня сразу отправили в Россию, а в 1944 году я попал в плен в Беларуси.

Комендант некоторое время молчал, а затем сказал:

— Курт, ты будешь вместе с другими пленными восстанавливать Витебск. Из тебя выйдет хороший бригадир. Каждое утро ты будешь выводить смешанную бригаду из немцев и белорусов на работу. Можешь свободно передвигаться по городу, только вечером обязан возвращаться.

Курт Вавжиняк вспоминал:

— Было хорошее чувство — восстанавливать дома, которые разрушил наш вермахт.

Через Беларусь война прошла дважды: по дороге на Москву многое было уничтожено, а при отступлении мы разрушили всё, что ещё оставалось стоять.

Комендант был настолько доволен моей работой, что даже платил мне.

В 1949 году он снова вызвал меня к себе:

— Курт, скоро вас всех освобождают из плена. Не хочешь остаться у нас?

— Спасибо. Это очень хорошее предложение. Но я всё-таки хочу вернуться домой, в Майдерих.

Тогда я ещё не знал, что Витебск — родной город Марка Шагала.

Мне было очень приятно узнать, что среди домов, которые я восстановил, оказался и его дом.