"Во время обыска мне было около шести" — история дочери чешской диссидентки
![Бланка Петрашова](/sites/default/files/styles/gallery_main/public/2024-02/pp123.png.webp?itok=t7sU62ty)
Бланка Петрашова / Еўрарадыё
— Надо сказать, я люблю есть и убеждена, что прокормиться можно всегда, а свободу стоит беречь, — говорит Бланка Петрашова, с которой Еврорадио разговаривает о том, почему одни люди готовы бороться за свою независимость, а другие — нет.
Наша собеседница — дочь известной чешской диссидентки Петрушки Шустровой. Женщина умерла в мае 2023 года, но оставила за собой след несокрушимой поборницы за свободу и демократию, который не смогли стереть ни коммунистический режим в бывшей Чехословакии, ни два года за решёткой за распространение листовок во время Пражской весны.
Петрушка Шустрова была одной из главных представительниц "Хартии-77", а после Бархатной революции работала даже заместителем министра внутренних дел и разрабатывала закон о люстрации, который в Чехии был слишком строгим.
Как жилось семьям диссидентов после 1968 года и что вдохновляло не опускать руки и продолжать борьбу до победы в условиях диктатуры?
Вот что вспоминает Бланка Петрашова.
В семье росло пятеро детей, на работу — не брали
Самый старший брат родился в 1967 году, когда маме было двадцать, младший — в 1984-м, когда маме было 37. Поэтому какую-то часть жизни она провела в декрете, какую-то часть в тюрьме, а после тюрьмы — это было ещё до того, как я родилась (её освободили в 1971 году, кажется) — она до самой революции не могла выполнять никакой квалифицированной работы.
Она работала на почте, но после декрета её уже даже на почту не взяли, ей везде отказывали. У неё были какие-то эпизодические работы, но когда выяснялось, кто она, её увольняли. Поэтому мама была домохозяйкой, тем не менее, всегда работала.
Да, она не могла выполнять квалифицированную работу, за которую бы получала зарплату. Но она встречалась с абсолютно выдающимися журналистами, литераторами, поэтами, музыкантами, политиками, социологами... Она выполняла гораздо более квалифицированную работу, к тому же такую, которая имела для неё огромный смысл.
По дому ходил мужчина на каблуках
Я родилась в 1972 году. Пытаюсь вспомнить, когда я осознала, что мы диссидентская семья... В моих детских воспоминаниях есть один звуковой — довольно интенсивный.
Это было утром, я проснулась. У нас была щель под дверью из детской комнаты в гостиную. Я заметила, что ещё очень рано, а там уже горел свет, и кто-то ходил на каблуках, а у нас этого никто не делал. По манере ходьбы я поняла, что это мужчина, а мужчина на каблуках — это странно. Это был обыск.
![“Падчас ператрусу мне было каля шасці” — гісторыя дачкі чэшскай дысідэнткі](/sites/default/files/styles/default_image_paragraph/public/paragraphs/image/MyCollages%20-%202024-02-12T212006.348.jpg.webp?itok=hKj-6M0z)
"Почему я должна уезжать? Пусть они уезжают!"
Мне кажется, что тогдашняя ситуация несколько отличается от теперешней белорусской. По крайней мере, насколько я знаю. Наша ситуация была более милосердной. Мама никогда не хотела уезжать. То, что на неё пытались влиять — это однозначно.
Было очевидно, что её дети не поступят в университет. Моего старшего брата, который хотел учиться на священника, вместо того, чтобы принять в семинарию, забрали на два года в армию, в батальон для политически опасных в Середь на территории Словакии, откуда он не мог ездить домой. Но все это был выносимый террор.
Мама делала работу, которую любила, и говорила: "Это моя страна. Почему я должна уезжать? Пусть они уезжают! Я должна здесь остаться и приносить пользу". Но было давление со стороны полиции, существовал план акции "Асанация", которая была направлена на то, чтобы жёсткими допросами, усложнением жизни во всех возможных сферах, включая отказ в медицинской помощи, заставить людей уехать. Им сразу же предлагали специальный эмигрантский паспорт, говорили: другого паспорта, кроме эмигрантского, вы не получите. И у властей действительно удалось вытеснить из страны уйму людей.
Почему одни идут в диссиденты, а другие — нет
По профессии я психотерапевт, и у меня есть такое общее доверие к людям, убеждение, что люди в чём-то похожи. Первая мысль, которая пришла мне в голову — очень наивная, но я здесь сижу как ребёнок диссидентки, поэтому буду наивной. Думаю, что коллаборантам не хватает информации. Если бы она у них была…
Естественно, убеждения очень важны. Мне трудно об этом рассуждать, потому что я в этом родилась, и мне было ясно, что это лучшее, что может быть, что свобода — важнее всего. Остальное можно наверстать, если человек внутренне свободен.
Уйма людей на самом деле ничего не делала и тем самым поддерживала режим. Я на них не обижаюсь, потому что я не была в их шкуре — видимо, они действительно боялись.
В любом случае, все зависит и от того, насколько режим насильственный. Страх — это действенный инструмент власти. Даже страх за то, что будет с моими детьми, если они из-за меня не смогут учиться в университете, что мы будем есть, естественно, как мы можем реализоваться. Но многое зависит и от ценностей.
После Пражской весны борьба чехов продолжалась более 20 лет
Я думаю, что у людей было ощущение, что в этом есть смысл, что даже если режим держался, они всё равно хотели, или даже должны были это делать. Мама должна была, потому что она не могла иначе.
Я думаю, что по большей части — и именно это меня волнует в странах с жестокими режимами — роль играла общность. Это была поразительная общность. И возможность работать с ними в будущем была огромным преимуществом. Там была солидарность.
Если кого-то арестовывали, другой приходил на его место, ведь тот же сидит. Люди координировались между собой и в итоге добились того, чего хотели.
Может, эту важную роль сыграл Вацлав Гавел, но всегда нужно было всё называть своими именами и нужно было знать, какая у нас цель и какие средства. В петициях это всегда было хорошо сформулировано.
Чтобы следить за важными новостями, подпишитесь на канал Еврорадио в Telegram.
Мы каждый день публикуем видео о жизни в Беларуси на Youtube-канале. Подписаться можно тут.